Литературная страничка

Silk

Общительный
Такое, вот, настроение...
Святогор и Илья.

На гривастых конях на косматых,
На златых стременах на разлатых,
Едут братья, меньшой и старшой,
Едут сутки, и двое, и трое,
Видят в поле корыто простое,
Наезжают — ан гроб, да большой:

Гроб глубокий, из дуба долблённый,
С чёрной крышей, тяжёлой, томлёной,
Вот и поднял её Святогор,
Лёг, накрылся и шутит: «А впору!
Помоги-ка, Илья, Святогору
Снова выйти на Божий простор!»

Обнял крышу Илья, усмехнулся,
Во всю грузную печень надулся,
Двинул срыву… Да нет, погоди!
«Ты мечом!» — слышен голос из гроба.
Он за меч, — занимается злоба,
Загорается сердце в груди, —

Нет, и меч не берёт! С виду рубит,
Да не делает дела, а губит:
Где ударит — там обруч готов,
Нарастает железная скрепа, —
Не подняться из гробного склепа
Святогору во веки веков.

Кинул биться Илья — Божья воля!
Едет прочь вдоль широкого поля,
Утирает слезу… Отняла
Русской силы Земля половину:
Выезжай на иную путину,
На иные дела!

21.01.1916
 

Silk

Общительный
Особняк Морозовых давно исчез из виду. Опустевшая коробка из-под бананов осталась где-то там позади. В первый раз я отошел от дома так далеко. Справа высился Андроников монастырь, внизу плескалась Яуза, слева из утреннего тумана на Москву наступало нестройное сообщество высоток Сити. Тугоплавкие и огнестойкие, башни переливались змеиной чешуей, закручивались в спираль ДНК, устремлялись в небо исполинскими тюбиками. Было в них что-то чудовищное. Чудовищное, тревожное и страшное. Что-то такое, что вызывало ужас, но от чего невозможно было оторвать глаз, как от стихии.
 

Silk

Общительный
С.Довлатов о тараканах
И вообще, чем провинились тараканы? Может, таракан вас когда-нибудь укусил? Или оскорбил ваше национальное достоинство? Ведь нет же... Таракан безобиден и по-своему элегантен. В нем есть стремительная пластика маленького гоночного автомобиля. Таракан не в пример комару -- молчалив. Кто слышал, чтобы таракан повысил голос? Таракан знает свое место и редко покидает кухню. Таракан не пахнет. Наоборот, борцы с тараканами оскверняют жилище гнусным запахом химикатов. Мне кажется, всего этого достаточно, чтобы примириться с тараканами. Полюбить -- это слишком. Но примириться, я думаю, можно. Я, например, мирюсь. И надеюсь, что это -- взаимно...
 

Silk

Общительный
– Анжелка? – задумчиво переспросил знакомый поэт-сценарист. – Ну, как тебе сказать… Она не бездарна, нет… Глупа, конечно, как Али-баба и сорок разбойников, но… знаешь, у нее есть такой прием: камера наезжает… Наезжает, наезжает, и – глаза героя крупным планом… медленно взбухает в слезнике горючая капля, выползает и криво бежит по монгольской скуле. Штука беспроигрышная, в смысле воздействия на рядового зрителя, если умело наехать… Это все равно что на сирот-дебилов просить: только последняя сука не подаст…
 

Kris99

Активный участник
У меня такое ощущение, будто я заблудился и спрашиваю у прохожего дорогу домой.
Он говорит, что покажет мне дорогу, и идёт со мной по красивой, ровной тропинке. Но вдруг она обрывается.
И тогда он произносит слова: "Всё, что ты теперь должен сделать, - это найти дорогу отсюда".
Людвиг Витгенштейн.
 

Silk

Общительный
И вот, я удалился в поля поискать пёсьи вишни. Этот загадочный флор неведомо где растёт, неведомо как выглядит — даже не знаю, кустик или трава? — и обладает многими волшебными свойствами. Ягоды его дают удачу, листья — мощь; лизни корешок — и простому псу откроется Суть Вещей. И когда я её пойму, мир преобразится, и то, что тревожит, утратит силу. Какими ясными станут глаза и сердце! Какой придёт покой! Или радость. Или умение различать
право и лево. Всё-всё.
 

Юрий_Лудик

Общительный
"Многому научился Сиддхартха у саман, много путей узнал он, чтобы уйти от Я. Он научился отрешаться от своего «Я» путём страдания, добровольным претерпеванием боли, голода, жажды, усталости. Он достигал самоотрешения и путём размышления, удалением из своего ума всяких представлений. Этими и другими путями он научился достигать желаемого – тысячи раз он покидал своё «Я», часами и днями пребывал в «Не – Я». Но хотя этими путями он уходил далеко от «Я», конец каждого пути неизменно подводил его обратно к «Я». Хотя бы Сиддхартха тысячу раз ускользал от «Я», пребывал в «Ничто», пребывал в животном, или камне, – неминуемым было возвращение, неизбежно наступал час, когда он снова находил самого себя, – при свете ли солнца, в сиянии ли месяца, в тени или под дождём – снова становился Я и Сиддхартхой и снова испытывал муки вынужденного кружения в круговороте.

Рядом с ним подвигался и Говинда, его тень; он шёл теми же путями, подвергал себя тем же истязаниям. Редко говорили они между собой о чём-нибудь ином, помимо того, что требовалось служением и упражнениями. Иногда они вдвоём отправлялись по деревням, чтобы выпрашивать пищу для себя и своих наставников.

– Как ты полагаешь, Говинда, – спросил однажды Сиддхартха, когда они шли побираться, – как ты полагаешь, подвинулись мы вперёд? Достигли мы какой-нибудь из наших целей?

На что Говинда ответил:

– Мы учились и продолжаем своё учение. Ты, Сиддхартха, станешь великим саманой. Ты быстро усвоил все упражнения – старые саманы часто восторгались тобой. Ты со временем станешь святым, о Сиддхартха!

Но Сиддхартха заметил на это:

– Я смотрю на дело иначе, друг мой. Всему, чему я доныне научился у саман, я мог бы научиться скорее и более простым путём. В любой харчевне квартала, населённого публичными женщинами, среди извозчиков и игроков в кости, я мог бы, о друг мой Говинда, научиться тому же.

И сказал Говинда:

– Ты шутишь, Сиддхартха! Каким образом ты мог бы у таких жалких созданий научиться самопогружению, задерживанию дыхания, нечувствительности к голоду и боли?

И Сиддхартха тихо, словно говоря с самим собой, ответил:

– Что есть погружение? Что означает оставление своего тела? Какой смысл имеет пост или задерживание дыхания? Всё это – бегство от «Я», всё это лишь кратковременное убегание от мук своего бытия, кратковременное самоусыпление, дабы не чувствовать страдания и бессмысленности жизни. Но то же временное освобождение, ту же кратковременную бесчувственность погонщик волов находит на постоялом дворе, когда выпьет несколько чашек рисового вина или перебродившего кокосового молока. Тогда он перестаёт чувствовать своё Я, перестаёт чувствовать страдание жизни; на короткое время ему удаётся одурманить себя. В своей чаше с рисовым вином, над которой он задремал, он находит то же самое, что находят Сиддхартха и Говинда, когда путём продолжительных упражнений выходят из своей телесной оболочки и пребывают в Не-Я. Вот как обстоит дело, о Говинда!

И сказал Говинда:

– Ты говоришь так, друг, хотя и ты знаешь, что Сиддхартха не погонщик волов, а самана не пьяница. Правда тому, кто пьёт, удаётся одурманить себя, он находит временное освобождение и покой, но ведь его самообман проходит, и он убеждается, что всё осталось по-старому; он не стал мудрее, не приобрёл познаний, не поднялся на высшую ступень.

Но Сиддхартха заметил на это с улыбкой:

– Не знаю, я никогда не напивался, но что я , Сиддхартха, в своих упражнениях и самопогружениях нахожу лишь временное усыпление и так же далёк ещё от мудрости, от искупления, как ребёнок в чреве матери, это-то я знаю, о Говинда, это-то я хорошо знаю...

И в другой раз, когда оба они вышли из лесу, чтоб попросить в деревне для своих братьев и учителей немного пищи, Сиддхартха снова заговорил о том же:

– Ну, что же, Говинда, как по-твоему – мы на верном пути? Ближе ли мы стали к познанию и искуплению? Не вертимся ли мы, в сущности, в круге – мы, рассчитывавшие вырваться из круговорота?

И ответил Говинда:

– Многое мы узнали, Сиддхартха, и многое ещё остаётся нам узнать. Нет, мы не вертимся в круге, мы поднимаемся вверх. Наш круг – это спираль, на несколько ступеней мы уже поднялись выше.

И сказал Сиддхартха:

– Сколько по-твоему лет старейшему самане, нашему достопочтенному учителю?

Ответил Говинда:

– Лет шестьдесят, верно, будет ему.

А Сиддхартха на это:

– Шестьдесят лет прожил он на свете, а Нирваны не достиг. Он проживёт и семьдесят, и восемьдесят. И мы с тобой проживём столько же, будем подвигаться, будем поститься и размышлять, а Нирваны всё-таки не достигнем, – ни он, ни мы. О Говинда, сдаётся мне, из всех саман, существующих в мире, быть может, ни один не достигнет Нирваны. Мы тешим себя надеждами, мы приобретаем знания и умения, которыми сами себя дурачим. Но того, что одно только и является существенным, – настоящего пути – мы не находим".

Герман Гессе. Сиддхартха
 
Последнее редактирование:

Юрий_Лудик

Общительный
Главка из моего романа "А".
Тем, кто боится различных триггеров, читать НЕ рекомендуется. Остальные - не судите строго. Настроение выложить что-нибудь из своего.


А. Глава шестая. Главка 5


Ваня присоединился к нам, и вчетвером мы направились в сторону дальнего конца зала, где располагались вип-столы. Игорь в нескольких словах рассказал мне предысторию:

– Явился он в субботу вечером – никто его не знал, впрочем, казино открылось недавно, так что о постоянных клиентах речи нет. Начал с нескольких тысяч, и за первые пару часов поднялся что-то до двадцати пяти. Потом мы ушли, и продолжения не видели – а он играл без остановки до самого закрытия. Вчера я узнал, что в итоге он дошёл до трёхсот с чем-то. В три часа дня, когда столы открылись, уже был тут как тут и продолжил играть. Всё по системе, как Владимир Венедиктович и говорил. Но потом пошла чёрная полоса – и тут герой сорвался. Начал ставить на всё подряд и много спустил. К закрытию у него оставалось тысяч пятьдесят. Но судя по толпе, удача к нему нынче снова повернулась лицом.

Ещё когда мы только вошли в казино, у меня появилась смутная догадка, которая теперь перешла в твёрдую уверенность. Всё сходилось, сомнений быть не могло. Мы уже стояли возле рулеточного стола, привлекавшего такое усиленное внимание. Я попытался протиснуться поближе, но зрители стояли очень плотно. Наконец, поминутно извиняясь и ловя на себе рассерженные взгляды, я сумел пробиться в первый ряд, сопровождаемый тяжело дышавшим и сдавленно отругивавшимся Даней, который умудрился тут же примоститься рядом со мной. Игорь и Ваня остались позади. “Ставки приняты, ставок больше нет!” – выкрикнул крупье. Все замерли.

Да, я оказался прав. Прямо передо мной, лицом к лицу, в каких-нибудь двух-трёх метрах сидел Витя Зубов. Я не сразу его узнал, хотя ни мгновения не сомневался, что это именно он. Вытянутое, худое его лицо было сейчас страшно бледным. Он был одет всю в ту же броскую гавайку, которая, однако, казалась будто выцветшей в искусственном красноватом свете. Глаза его были неподвижно прикованы к колесу рулетки. Перед ним с обеих сторон громоздились горы фишек: красных, зелёных, синих, фиолетовых. Количество их показалось мне огромным, но Даня убеждённо шепнул: “Плохо идут дела, всё больше зелёных, не то что вчера”.

Крупье раскрутил рулетку и запустил шарик. Всё вокруг замерло. Витя не следил за вращением колеса, он просто упёрся взглядом в поле с цифрами и что-то беззвучно шептал. Руки его были сцеплены, костяшки побелели от напряжения.

Шарик крутился, равномерно шурша по полированной деревянной поверхности. Вот он запрыгал, застучал, закрутился среди секторов, не решаясь, раздумывая. Наконец сделал свой выбор и мягко лёг в приготовленную лунку.

“Три, красное, нечет, верх!” – выкрикнул крупье. Я взглянул на стол: фиолетовые фишки Вити стояли на чёрном и низе. Он неподвижно смотрел на то, как лопатка крупье сгребла их в кучу и увлекла прочь. Затем быстрым, механическим движением схватил без разбора целую горсть разноцветных кружочков и двинул их все на красное. “Совсем контроль потерял”, – прошептал Даня, обдавая меня запахом дорогого виски. “Остановиться бы, – нерешительно заметил представительный господин из толпы. – Ведь какой доход за эти два дня”, – добавил он с явным сожалением. Витя не слышал ничего вокруг. “Ставок больше нет!” – выкрикнул крупье и раскрутил колесо. Шарик снова зашуршал, продолжая своё жестокое дело.

Витя всё так же упорно смотрел на цифры перед собой. “Тридцать шесть, красное, чёт, низ!” – раздался голос крупье. Вокруг с облегчением выдохнули. Фишки, удвоенные выигрышем, передвинулись к игроку. Витя никак не отреагировал на это, лишь расцепил руки и снова начал шевелить губами. Вокруг зашумели: “Уходи, уходи, довольно, проиграешь!” Но он медленно, как бы с удивлением обвёл глазами теснившихся у стола зрителей, на мгновение задержался на моём лице, не узнал его, тихо и бледно улыбнулся и, подвинув всю гору своих фишек вперёд, деревянным голосом произнёс: “Всё на чёрное”.

Установилась мёртвая тишина. Тяжёлое дыхание Дани над моим ухом на мгновение прервалось, а затем возобновилось с удвоенной силой. “С ума сошёл”, – выдавил он в ужасе. “Остановись, парень, – раздался голос Игоря из-за спин собравшихся. – Это же игра ради игры”. Витя сидел очень прямо, тонкий и величественный в своём безумстве, и только чуть подёргивавшаяся жилка на виске говорила о страшном напряжении всех его сил. “А ведь он на мои деньги играет”, – обратился я ни с того ни с сего к представительному господину, который недоумённо на меня посмотрел и пожал плечами. Все были в необычайном волнении.

“Превышен лимит стола!” – громогласно заявил крупье, подсчитав сумму фишек. Витя невидящим взором посмотрел на него. “Вы поставили сто десять тысяч, – пояснил тот, – максимальная ставка на столе – шестьдесят”. Витя медленно поднялся. “На каком столе я могу поставить сто десять?” – тихо спросил он.

“Опомнись! – едва не закричал Даня. – Это тебе судьба даёт передышку, подумай, забери выигрыш!” Массовик-затейник, стоявший чуть в стороне, смешливо скривил губы. Крупье подозвал двух помощников и велел им собрать все фишки, чтобы перенести их на стол с самым высоким лимитом. Вдвоём они с трудом удерживали их в руках. Вся толпа дружно хлынула к дальнему столу, с которого спешно снимали чехол.

– Его называют “поле-элит”, – рассказывал мне Игорь, пока мы наблюдали за приготовлениями. – Казино существует два месяца, и за всё это время его открывали лишь один раз. Народ у нас небогатый и не то чтобы слишком азартный. Так что сегодня повторная премьера.

– Неужели нельзя его остановить? – сокрушённо спросил я.

– Теперь уже поздно, не послушает, – философски заметил Игорь. – Я пытался, если вы слышали, в числе других. Да и зачем, по большому-то счёту? Это его деньги. (“Если бы”, – подумал я). К тому же он ведь не ради выигрыша сюда пришёл, а ради эмоций, которые даёт риск.

– Он… мой знакомый, – нехотя выговорил я.

– Вот как? И что же, он часто играет?

– Про рулетку не знаю. А вот в разные иные предприятия влезал нередко.

– Известное дело, – кивнул Игорь. – Это называется лудоманией.

– Как-как?

– Лудомания. Зависимость от игры, непреодолимое желание риска. Нам с вами, людям неиграющим, трудно это понять. Но потребность в игре может быть сильнее потребности в алкоголе. Кажется, ваш приятель – классический пример лудомана. Вам бы стоило о нём позаботиться, лечение там организовать ненавязчивое, потому что сам он себя уже не может контролировать. Насколько я могу судить, по крайней мере.

– Да, наверное, – неуверенно согласился я. – Но, видите ли, он вовсе не близкий мой приятель… Мы и пересекаемся-то редко, я о нём почти ничего не знаю.

– Другими словами, вам до него нет дела, – усмехнулся Игорь, и лысина его блеснула красноватым отсветом.

– Нет, я не хотел сказать… что мне наплевать, просто…

– Да бросьте вы оправдываться. Это ведь верно – каждый сам творит свою жизнь. Мы можем помочь, а можем махнуть рукой и пройти мимо, каждый выбирает для себя. Тем более если речь идёт о почти незнакомом человеке.

Между тем всё уже было готово, и мы поспешили к столу. Мне удалось занять место рядом с сердобольным господином, который всё качал головой и приговаривал: “Гибнет человек, гибнет… Вот бы остановиться”.

– Делайте ваши ставки! – выкрикнул крупье.

Витя медленно, но твёрдой рукой двинул все фишки на чёрное.

– Ставки сделаны, ставок больше нет!

“Господи боже мой, – причитал мой сосед. – Ведь проиграет, точно проиграет!”

Шарик с деловитым шорохом побежал по краю колеса. Он долго не хотел опускаться вниз, будто наслаждался общим вниманием, к нему прикованным. Но вот он нехотя начал снижаться, задел один из металлических разделителей, подпрыгнул, застучал. Стояла страшная тишина. Витя смотрел куда-то в сторону и вниз и был, казалось, самым безучастным участником этой сцены.

Шарик совсем уже замедлился, запрыгал чаще, вот-вот готовый остановиться. Задержался на разделителе, решая, в какую сторону ему упасть. Одно бесконечно долгое мгновение казалось, что он непременно свалится направо и снова выпадет тридцать шесть. Но шарик, поколебавшись, выбрал иной путь и мягко опустился в левую от себя ячейку.

“Тринадцать, чёрное, нечет, верх!” – громогласно выкрикнул крупье. “Чёрт меня побери!” – выругался кто-то из зрителей. “Выиграл, выиграл всё-таки”, – в восторге бормотал представительный господин, радовавшийся так, будто это он сам поставил на чёрное. Все вокруг были возбуждены и громко переговаривались. Витя сидел белый как мел, губы его подрагивали, но по лицу медленно, как пролитая вода, расползалась торжествующая улыбка. Двести двадцать тысяч двумя грудами возвышались по обе стороны от него.

Я протиснулся ближе и подсел к нему.

– Витя, остановись, – тихо сказал я, беря его за плечо. – Ты теперь богат, ты сможешь что угодно сделать с этими деньгами, но только остановись.

Витя наконец узнал меня и проговорил дрожащим от лихорадочного возбуждения голосом:

– Ах, это ты, Саша! Привет, привет… Да, я… Знаешь, система всё-таки работала, но что-то пошло не так. Я поспешил, кажется… не помню.

– Это уже неважно, сработала или не сработала. Главное, что ты победил, выиграл, теперь можно и закончить.

Витя взял со стола несколько фиолетовых фишек и вложил мне в руку.

– Вот мой долг, – рассеянно сказал он. – А это всё… это всё чудесно, я даже не знаю, что теперь делать с такими деньгами.

– Вы намерены играть? – обратился в этом момент ко мне крупье.

– Нет, я просто хотел…

– Эти места только для игроков, – резко прервал он меня.

Ропот прошёл среди зрителей.

– Будет тебе, Паша, – выкрикнул Игорь. – Они друзья, дай им решить!

– Игрок должен сам принимать решение о продолжении игры, – холодно отрезал крупье.

– Я принял решение, – тихо и уверенно сказал вдруг Витя. – Я забираю выигрыш.

Его слова были встречены с восторгом. “Вот это дело, вот это я понимаю”, – важно кивал представительный господин, обращая своё сияющее круглое лицо ко всем рядом стоявшим. “Молодец, парень!” – одобрил Игорь, показывая мне большой палец. На лице крупье обозначилась досада. Он сделал знак своим помощникам, которые тут же сгребли все фишки в мешок и потащили их к кассе. Вокруг зааплодировали. Витя с плохо скрываемым удовольствием усмехнулся и шепнул мне: “Пожалуй, это надо отметить, как ты думаешь?”

Я кивнул, поднял глаза от стола, с которого исчезли уже все эти искусительные кружочки, посмотрел на возбуждённые лица вокруг – и замер в оцепенении. Прямо передо мной, в толпе, улыбаясь своей холодной полуулыбкой и вперив в нас тяжёлый тёмный свой взгляд, стоял Смольянинов.
 

NoAddiction

Активный участник
Не буду оригинальным и посоветую "Весны извечные надежды, или Рита Хейуорт в Шоукшенской тюрьме" /Стивен Кинг/
Более проникновенной прозы я не встречал даже у признанных классиков.
 

Silk

Общительный
Однажды в Сиверской я видел, как с плохо выкошенного поля взлетал аэроплан. Набирая разбег, авиатор объезжал выбоины, подпрыгивал на кочках и внезапно – о, радость! – оказался в воздухе. Глядя, как судорожно перемещается по полю машина, никто полета, откровенно говоря, не ожидал. А авиатор – взлетел. И не было для него больше ни кочковатого поля, ни смеющихся зрителей – предстали небо в разметавшихся по нему облаках и пестрая, словно лоскутная, земля под крыльями.
С каких-то пор эта картинка видится мне символом надлежащего течения жизни. Мне кажется, что у людей состоявшихся есть особенность: они мало зависят от окружающих. Независимость, конечно, не цель, но она – то, что помогает достигать цели. Вот бежишь ты по жизни со слабой надеждой взлететь, и все смотрят на тебя с жалостью, в лучшем случае – с непониманием. Но ты – взлетаешь, и все они с высоты кажутся точками. Не потому что в мгновение так уменьшились, а потому что план сверху (лекции по основам рисунка) делает их точками – сотней обращенных к тебе точек-лиц. С открытыми, как представляется, ртами. А ты летишь в избранном тобой направлении и чертишь в эфире дорогие тебе фигуры. Стоящие внизу ими восхищаются (немножко, может быть, завидуют), но не в силах что-либо изменить, поскольку в этих сферах всё зависит лишь от умения летящего. От прекрасного в своем одиночестве авиатора.
E.Водолазкин. Авиатор.
 

Silk

Общительный
Главка из моего романа "А".
Тем, кто боится различных триггеров, читать НЕ рекомендуется. Остальные - не судите строго. Настроение выложить что-нибудь из своего.


А. Глава шестая. Главка 5


Ваня присоединился к нам, и вчетвером мы направились в сторону дальнего конца зала, где располагались вип-столы. Игорь в нескольких словах рассказал мне предысторию:

– Явился он в субботу вечером – никто его не знал, впрочем, казино открылось недавно, так что о постоянных клиентах речи нет. Начал с нескольких тысяч, и за первые пару часов поднялся что-то до двадцати пяти. Потом мы ушли, и продолжения не видели – а он играл без остановки до самого закрытия. Вчера я узнал, что в итоге он дошёл до трёхсот с чем-то. В три часа дня, когда столы открылись, уже был тут как тут и продолжил играть. Всё по системе, как Владимир Венедиктович и говорил. Но потом пошла чёрная полоса – и тут герой сорвался. Начал ставить на всё подряд и много спустил. К закрытию у него оставалось тысяч пятьдесят. Но судя по толпе, удача к нему нынче снова повернулась лицом.

Ещё когда мы только вошли в казино, у меня появилась смутная догадка, которая теперь перешла в твёрдую уверенность. Всё сходилось, сомнений быть не могло. Мы уже стояли возле рулеточного стола, привлекавшего такое усиленное внимание. Я попытался протиснуться поближе, но зрители стояли очень плотно. Наконец, поминутно извиняясь и ловя на себе рассерженные взгляды, я сумел пробиться в первый ряд, сопровождаемый тяжело дышавшим и сдавленно отругивавшимся Даней, который умудрился тут же примоститься рядом со мной. Игорь и Ваня остались позади. “Ставки приняты, ставок больше нет!” – выкрикнул крупье. Все замерли.

Да, я оказался прав. Прямо передо мной, лицом к лицу, в каких-нибудь двух-трёх метрах сидел Витя Зубов. Я не сразу его узнал, хотя ни мгновения не сомневался, что это именно он. Вытянутое, худое его лицо было сейчас страшно бледным. Он был одет всю в ту же броскую гавайку, которая, однако, казалась будто выцветшей в искусственном красноватом свете. Глаза его были неподвижно прикованы к колесу рулетки. Перед ним с обеих сторон громоздились горы фишек: красных, зелёных, синих, фиолетовых. Количество их показалось мне огромным, но Даня убеждённо шепнул: “Плохо идут дела, всё больше зелёных, не то что вчера”.

Крупье раскрутил рулетку и запустил шарик. Всё вокруг замерло. Витя не следил за вращением колеса, он просто упёрся взглядом в поле с цифрами и что-то беззвучно шептал. Руки его были сцеплены, костяшки побелели от напряжения.

Шарик крутился, равномерно шурша по полированной деревянной поверхности. Вот он запрыгал, застучал, закрутился среди секторов, не решаясь, раздумывая. Наконец сделал свой выбор и мягко лёг в приготовленную лунку.

“Три, красное, нечет, верх!” – выкрикнул крупье. Я взглянул на стол: фиолетовые фишки Вити стояли на чёрном и низе. Он неподвижно смотрел на то, как лопатка крупье сгребла их в кучу и увлекла прочь. Затем быстрым, механическим движением схватил без разбора целую горсть разноцветных кружочков и двинул их все на красное. “Совсем контроль потерял”, – прошептал Даня, обдавая меня запахом дорогого виски. “Остановиться бы, – нерешительно заметил представительный господин из толпы. – Ведь какой доход за эти два дня”, – добавил он с явным сожалением. Витя не слышал ничего вокруг. “Ставок больше нет!” – выкрикнул крупье и раскрутил колесо. Шарик снова зашуршал, продолжая своё жестокое дело.

Витя всё так же упорно смотрел на цифры перед собой. “Тридцать шесть, красное, чёт, низ!” – раздался голос крупье. Вокруг с облегчением выдохнули. Фишки, удвоенные выигрышем, передвинулись к игроку. Витя никак не отреагировал на это, лишь расцепил руки и снова начал шевелить губами. Вокруг зашумели: “Уходи, уходи, довольно, проиграешь!” Но он медленно, как бы с удивлением обвёл глазами теснившихся у стола зрителей, на мгновение задержался на моём лице, не узнал его, тихо и бледно улыбнулся и, подвинув всю гору своих фишек вперёд, деревянным голосом произнёс: “Всё на чёрное”.

Установилась мёртвая тишина. Тяжёлое дыхание Дани над моим ухом на мгновение прервалось, а затем возобновилось с удвоенной силой. “С ума сошёл”, – выдавил он в ужасе. “Остановись, парень, – раздался голос Игоря из-за спин собравшихся. – Это же игра ради игры”. Витя сидел очень прямо, тонкий и величественный в своём безумстве, и только чуть подёргивавшаяся жилка на виске говорила о страшном напряжении всех его сил. “А ведь он на мои деньги играет”, – обратился я ни с того ни с сего к представительному господину, который недоумённо на меня посмотрел и пожал плечами. Все были в необычайном волнении.

“Превышен лимит стола!” – громогласно заявил крупье, подсчитав сумму фишек. Витя невидящим взором посмотрел на него. “Вы поставили сто десять тысяч, – пояснил тот, – максимальная ставка на столе – шестьдесят”. Витя медленно поднялся. “На каком столе я могу поставить сто десять?” – тихо спросил он.

“Опомнись! – едва не закричал Даня. – Это тебе судьба даёт передышку, подумай, забери выигрыш!” Массовик-затейник, стоявший чуть в стороне, смешливо скривил губы. Крупье подозвал двух помощников и велел им собрать все фишки, чтобы перенести их на стол с самым высоким лимитом. Вдвоём они с трудом удерживали их в руках. Вся толпа дружно хлынула к дальнему столу, с которого спешно снимали чехол.

– Его называют “поле-элит”, – рассказывал мне Игорь, пока мы наблюдали за приготовлениями. – Казино существует два месяца, и за всё это время его открывали лишь один раз. Народ у нас небогатый и не то чтобы слишком азартный. Так что сегодня повторная премьера.

– Неужели нельзя его остановить? – сокрушённо спросил я.

– Теперь уже поздно, не послушает, – философски заметил Игорь. – Я пытался, если вы слышали, в числе других. Да и зачем, по большому-то счёту? Это его деньги. (“Если бы”, – подумал я). К тому же он ведь не ради выигрыша сюда пришёл, а ради эмоций, которые даёт риск.

– Он… мой знакомый, – нехотя выговорил я.

– Вот как? И что же, он часто играет?

– Про рулетку не знаю. А вот в разные иные предприятия влезал нередко.

– Известное дело, – кивнул Игорь. – Это называется лудоманией.

– Как-как?

– Лудомания. Зависимость от игры, непреодолимое желание риска. Нам с вами, людям неиграющим, трудно это понять. Но потребность в игре может быть сильнее потребности в алкоголе. Кажется, ваш приятель – классический пример лудомана. Вам бы стоило о нём позаботиться, лечение там организовать ненавязчивое, потому что сам он себя уже не может контролировать. Насколько я могу судить, по крайней мере.

– Да, наверное, – неуверенно согласился я. – Но, видите ли, он вовсе не близкий мой приятель… Мы и пересекаемся-то редко, я о нём почти ничего не знаю.

– Другими словами, вам до него нет дела, – усмехнулся Игорь, и лысина его блеснула красноватым отсветом.

– Нет, я не хотел сказать… что мне наплевать, просто…

– Да бросьте вы оправдываться. Это ведь верно – каждый сам творит свою жизнь. Мы можем помочь, а можем махнуть рукой и пройти мимо, каждый выбирает для себя. Тем более если речь идёт о почти незнакомом человеке.

Между тем всё уже было готово, и мы поспешили к столу. Мне удалось занять место рядом с сердобольным господином, который всё качал головой и приговаривал: “Гибнет человек, гибнет… Вот бы остановиться”.

– Делайте ваши ставки! – выкрикнул крупье.

Витя медленно, но твёрдой рукой двинул все фишки на чёрное.

– Ставки сделаны, ставок больше нет!

“Господи боже мой, – причитал мой сосед. – Ведь проиграет, точно проиграет!”

Шарик с деловитым шорохом побежал по краю колеса. Он долго не хотел опускаться вниз, будто наслаждался общим вниманием, к нему прикованным. Но вот он нехотя начал снижаться, задел один из металлических разделителей, подпрыгнул, застучал. Стояла страшная тишина. Витя смотрел куда-то в сторону и вниз и был, казалось, самым безучастным участником этой сцены.

Шарик совсем уже замедлился, запрыгал чаще, вот-вот готовый остановиться. Задержался на разделителе, решая, в какую сторону ему упасть. Одно бесконечно долгое мгновение казалось, что он непременно свалится направо и снова выпадет тридцать шесть. Но шарик, поколебавшись, выбрал иной путь и мягко опустился в левую от себя ячейку.

“Тринадцать, чёрное, нечет, верх!” – громогласно выкрикнул крупье. “Чёрт меня побери!” – выругался кто-то из зрителей. “Выиграл, выиграл всё-таки”, – в восторге бормотал представительный господин, радовавшийся так, будто это он сам поставил на чёрное. Все вокруг были возбуждены и громко переговаривались. Витя сидел белый как мел, губы его подрагивали, но по лицу медленно, как пролитая вода, расползалась торжествующая улыбка. Двести двадцать тысяч двумя грудами возвышались по обе стороны от него.

Я протиснулся ближе и подсел к нему.

– Витя, остановись, – тихо сказал я, беря его за плечо. – Ты теперь богат, ты сможешь что угодно сделать с этими деньгами, но только остановись.

Витя наконец узнал меня и проговорил дрожащим от лихорадочного возбуждения голосом:

– Ах, это ты, Саша! Привет, привет… Да, я… Знаешь, система всё-таки работала, но что-то пошло не так. Я поспешил, кажется… не помню.

– Это уже неважно, сработала или не сработала. Главное, что ты победил, выиграл, теперь можно и закончить.

Витя взял со стола несколько фиолетовых фишек и вложил мне в руку.

– Вот мой долг, – рассеянно сказал он. – А это всё… это всё чудесно, я даже не знаю, что теперь делать с такими деньгами.

– Вы намерены играть? – обратился в этом момент ко мне крупье.

– Нет, я просто хотел…

– Эти места только для игроков, – резко прервал он меня.

Ропот прошёл среди зрителей.

– Будет тебе, Паша, – выкрикнул Игорь. – Они друзья, дай им решить!

– Игрок должен сам принимать решение о продолжении игры, – холодно отрезал крупье.

– Я принял решение, – тихо и уверенно сказал вдруг Витя. – Я забираю выигрыш.

Его слова были встречены с восторгом. “Вот это дело, вот это я понимаю”, – важно кивал представительный господин, обращая своё сияющее круглое лицо ко всем рядом стоявшим. “Молодец, парень!” – одобрил Игорь, показывая мне большой палец. На лице крупье обозначилась досада. Он сделал знак своим помощникам, которые тут же сгребли все фишки в мешок и потащили их к кассе. Вокруг зааплодировали. Витя с плохо скрываемым удовольствием усмехнулся и шепнул мне: “Пожалуй, это надо отметить, как ты думаешь?”

Я кивнул, поднял глаза от стола, с которого исчезли уже все эти искусительные кружочки, посмотрел на возбуждённые лица вокруг – и замер в оцепенении. Прямо передо мной, в толпе, улыбаясь своей холодной полуулыбкой и вперив в нас тяжёлый тёмный свой взгляд, стоял Смольянинов.
Когда будет продолжение, Юрий?
 

Юрий_Лудик

Общительный
Когда будет продолжение, Юрий?
А. Глава шестая. Главка 6


Существует расхожее выражение – “не поверил какому-либо органу своих чувств”. Мне оно всегда казалось исполненным известной доли кокетства. Человек по природе своей не может не доверять своему зрению или слуху, так как они и формируют его представление об окружающем мире. Находясь в здравом рассудке, невозможно усомниться в том, что нам видится или слышится, – потому я и считаю эту фразу придуманной исключительно для большего эффекта некоторых эпизодов в романах. И всё же в первый момент я был очень близок к тому, чтобы действительно разувериться в собственных глазах. Это был Николай, точнее – призрак Николая, призрак прошлого, внезапно возникший передо мной в самый неподходящий момент. Конечно, я знал, что он находится в городе, и не исключал возможности случайной встречи. Но возможность эта была чисто умозрительной, как возможность получить по голове упавшим кирпичом. В то, что встреча наша действительно произойдёт, я не верил.

И вот он стоял здесь, у рулеточного стола, возникший из ниоткуда и требовавший какой-то реакции, какого-то решения. Однако я откровенно растерялся. Мне и в целом было неясно, с чего можно начать гипотетический разговор со Смольяниновым, случись нам столкнуться, а здесь, в окружении всех этих людей, дело усложнялось неимоверно. Почему он появился вдруг, и именно в такой момент? Чего ждёт от меня? Я сделал судорожное движение, словно пытаясь схватить улетающий воздушный шар, и тут понял, что Николай смотрел не на меня. Разумеется, он знал о моём присутствии, но всё его внимание было сосредоточено на Вите – на Витьке Зубове, который только что спросил меня “Пожалуй, это надо отметить, как ты думаешь?” и теперь со снисходительной вальяжностью победителя ждал моей реакции. Страшен показался мне этот взгляд, столько в нём было презрения и холодной насмешливости. Тронув Витю рукой, я молча указал ему на Смольянинова. Но не успел Витя обернуться, как тот уже исчез, буквально испарился за спинами столпившихся.

– Что, что такое? – недоумённо спросил игрок, всматриваясь в моё побледневшее лицо.

Ничего не ответив, я вскочил из-за стола и начал протискиваться сквозь толпу. “Эй, да что с вами случилось?” – спросил Игорь, пытаясь меня задержать, но я досадливо отмахнулся от него. Николай быстро шёл через зал в сторону выхода. Я хотел было крикнуть, чтобы он остановился, но передумал и ринулся вслед за ним. В тот самый момент, когда Смольянинов подошёл к двери, я был уже на полпути и, конечно, сумел бы его в конце концов догнать, если бы звонкий голос, донёсшийся из-за стола для игры в сик-бо, меня не остановил:

– Не спеши так, дорогой! Это бесполезно. Он не станет с тобой говорить.

Я остановился. Маргарита, сидевшая в небрежной позе в игровом кресле, улыбалась мне издалека. Я рванулся было дальше, но она снова закричала на весь зал:

– Даже и не думай! Момент совершенно неподходящий. Лучше иди сюда, дорогой.

Я почувствовал, как взоры всех находившихся в казино сосредоточились на мне. Правильнее всего было бы не обращать на неё внимания и последовать за Николаем. Маргарита не значила для меня ничего, не могла значить, она не имела надо мной теперь никакой власти, и всё же… и всё же я послушно развернулся и направился к её столу.

– Вот так-то лучше, – со снисходительным одобрением кивнула она, когда я подошёл. – Ты мог всё испортить.

– Что испортить? – спросил я нахмуренно.

– А о чём ты собирался с ним говорить? – усмехнулась она.

– Не знаю… Разве это важно?

– Разумеется, дорогой, важнее всего. В Париже я совершила ошибку – не повторяй её здесь. Когда Николай захочет, он сам тебя найдёт.

– Да разве он не нашёл меня здесь?

– Ну вот, скажешь тоже. Вовсе не тебя он тут искал.

– Что ж, просто так зашёл в казино?

Она внимательно изучала моё лицо.

– Почему бы и нет? Ты ведь зашёл просто так.

– Меня привёл твой знакомый Игорь, – неприязненно ответил я. – Вот и он, лёгок на помине.

Действительно, бритая голова Игоря возникла у стола.

– Маргарита, какой приятный сюрприз, – приветствовал он её. – Ты сегодня играешь?

– Как видишь, – сухо подтвердила она. – Совсем немного, на интерес. А вы всё пьёте?

– Некоторые из нас. Но твой журналист держится молодцом, ни к рулетке, ни к рюмке не приложился.

Маргарита снова усмехнулась.

– Узнаю Сашу, – заметила она. – Дорогой, ты не хочешь составить мне компанию и посмотреть, как я играю?

Я хотел ответить решительным отказом, но в этот момент к нам подскочил Владимир Венедиктович, уже изрядно навеселе.

– Маргарита Николаевна, – заискивающе залебезил он, – не нуждаетесь ли в профессиональном совете? Сик-бо – игра неоднозначная и со своими подводными камнями, так что если хотите…

– Отстань, Вова, – с досадой отмахнулась она. – Ты хорошо знаешь, что, когда я играю, я играю сама. Иди назад в бар.

Профессиональный игрок воздел руки к потолку и в притворном экстазе закатил глаза.

– Как пожелаете, Маргарита Николаевна, всё, как вы пожелаете! Сами – так сами.

И он удалился, шагая размеренно, как автомат. В это время мимо пронесли мешок с Витиными фишками, сам он шёл следом с видом нализавшегося сливок кота. Нас он даже не заметил.

– Какой он нынче павлин, – рассмеялась Маргарита. – А обычно тише воды и весь такой жалкий. Когда встречаемся на улице, вечно пялится на меня. Но в том и прелесть казино, что даже из такого заморыша оно может сделать калифа.

– Калифа на час, – вставил Игорь.

– Они знакомы с Николаем? – спросил я, вспомнив странную сцену у рулетки.

Маргарита пожала плечами.

– Понятия не имею. Не вижу, что у них может быть общего. Да и нет мне дела до связей Смольянинова.

– Значит, это и правда был он? – задумчиво проговорил Игорь. – То-то мне показалось, что лицо уж больно знакомое.

Я повернулся к нему.

– Вы его здесь уже встречали?

– Нет, сегодня в первый раз. Он ведь действительно спас человека на реке?

– Действительно, – ровным тоном ответил я.

– Да, помню, много было шума. Но сейчас о нём подзабыли: всё проходит, все дороги заметает.

– Итак, дорогой, ты остаёшься со мной? – нетерпеливо спросила Маргарита.

Я почувствовал полное безразличие. Мне некуда было идти. Дома меня ждал незаконченный рассказ, который я не мог завершить. Почему бы и не посидеть теперь здесь с этой неизбывной женщиной? Я устало опустился на стул. Игорь заметил в конце зала Витю, который держал в руках толстую пачку денег и озирался по сторонам с видом человека, не знающего что делать с нежданно привалившим счастьем, и подмигнул нам.

– Пойду уговорю вашего приятеля заглянуть к нам выпить. Он должен теперь проставиться – этакое везение. Заходите, если станет скучно.

И он устремился к Вите. Маргарита насмешливо следила, как быстро он взял счастливчика в оборот и уже через минуту увёл его в бар.

– Итак, – обратилась она ко мне, – полагаю, в кости ты никогда не играл?

– Я вообще не игрок, – нехотя проговорил я.

– Да, несомненно. Я, впрочем, тоже. Нет у меня необходимого азарта. Но иногда побросать кубики приятно.

Я сел рядом с ней. Крупье за этим столом был приятной наружности седовласый мужчина лет пятидесяти.

– Вова бы заявил, что я играю непозволительно бессистемно, – сухо заметила Маргарита. – И был бы, конечно, прав: где уж мне тягаться с его хитроумными расчётами. У меня всё просто: я всегда ставлю на своё любимое число.

– Шестёрку? – вяло спросил я.

Она чуть удивлённо взглянула на меня.

– Именно. Как ты догадался?

– Не знаю… Это ведь самое большое число на кубике, а ты любишь всё максимальное.

Маргарита хмыкнула.

– Ну хорошо. Я ставлю одну фишку на шестёрку. Выплата один к одному, хотя шансы, разумеется, меньше пятидесяти процентов. Вот три кости. Если хотя бы на одной выпадет шесть, мы выиграли. Две шестёрки – выигрыш утраивается, а выкинем три – получим в двенадцать раз больше. Итак, бросишь для меня?

И она протянула мне гладкие холодные кубики. Я зажал их в кулаке и вопросительно посмотрел на неё.

– Кидать надо вон в тот конец, – кивнула она на дальнее закругление стола, где располагался крупье. – Смотри не перестарайся.
Я потряс кости в руке, примерился и метнул их вперёд. С быстрым трескучим стуком они ударились о бортик, отскочили, повернулись гранями вверх.

– Два, три, пять! – объявил крупье и утащил к себе нашу фишку.

– Не слишком лёгкая у тебя рука, дорогой, – заметила Маргарита. – Что ж, попробуй ещё раз, – и установила две фишки на шестёрку.

Мне не нравилось проигрывать её деньги, и никакого удовольствия от этого однообразного процесса я не испытывал. Тем не менее, примерившись получше, я снова выбросил кости.

– Один, четыре, пять! – выкрикнул крупье – и наши фишки исчезли в цепких объятиях его лопатки.

– Нет, это не дело, – решительно заявила Маргарита. – Ты совершенно нефартовый. Ставлю четыре фишки на шесть. Дай-ка мне сюда кости.

Она отняла у меня кубики, потрясла их быстро, с силой, и чётким, красивым движением, выпростав руку под прямым углом, кинула в борт. Три белых молнии сверкнули над полем, завертелись, рассыпались в разные стороны, замерли.

– Один, шесть, шесть! – раздался голос крупье, в котором мне почудилось торжество. – Поздравляю, Маргарита Николаевна, – и он пододвинул в её сторону двенадцать красиво поблескивавших кружочков.

– Вот видишь, дорогой, всё чертовски просто. Надо лишь верить, что ты выкинешь именно то самое число.

Да, я видел. Она была совершенно спокойна: ни отблеска страсти, ни намёка на волнение.

– Ты когда-нибудь проигрывала? – тихо спросил я.

– Никогда, – ответила Маргарита. – Но я не играю по-крупному. Это всего лишь развлечение. Ну, попробуешь ещё раз? – и она протянула мне кости.

Я сосредоточился, сжал кубики покрепче и сильно выбросил их. Они отразились от борта и, перелетев через край стола, покатились по полу. Крупье невозмутимо следил за ними, и когда они остановились, неизменным голосом произнёс:

– Один, два, два!

– Ты безнадёжен, – вздохнула Маргарита.

– Мне это неинтересно, – признался я.

– Вижу. Тебя привлекают горячие материи. Что ж, лети на огонь, дорогой.

И она плавным жестом отпустила меня от себя.

– Только один вопрос, если позволишь. Этот художник, Евгений, он мне показался… ну… не совсем…

– Голубым, ты хочешь сказать?

Я покраснел.

– Да… то есть…

– Голубой он и есть, – подтвердила Маргарита. – Чудесный мальчик, я его обожаю. Больше всех мне нравится. И рисует замечательно.

С этими словами она повернулась к столу и больше уже не обращала на меня внимания. Кости застучали вновь.
 

Silk

Общительный
А. Глава шестая. Главка 6


Существует расхожее выражение – “не поверил какому-либо органу своих чувств”. Мне оно всегда казалось исполненным известной доли кокетства. Человек по природе своей не может не доверять своему зрению или слуху, так как они и формируют его представление об окружающем мире. Находясь в здравом рассудке, невозможно усомниться в том, что нам видится или слышится, – потому я и считаю эту фразу придуманной исключительно для большего эффекта некоторых эпизодов в романах. И всё же в первый момент я был очень близок к тому, чтобы действительно разувериться в собственных глазах. Это был Николай, точнее – призрак Николая, призрак прошлого, внезапно возникший передо мной в самый неподходящий момент. Конечно, я знал, что он находится в городе, и не исключал возможности случайной встречи. Но возможность эта была чисто умозрительной, как возможность получить по голове упавшим кирпичом. В то, что встреча наша действительно произойдёт, я не верил.

И вот он стоял здесь, у рулеточного стола, возникший из ниоткуда и требовавший какой-то реакции, какого-то решения. Однако я откровенно растерялся. Мне и в целом было неясно, с чего можно начать гипотетический разговор со Смольяниновым, случись нам столкнуться, а здесь, в окружении всех этих людей, дело усложнялось неимоверно. Почему он появился вдруг, и именно в такой момент? Чего ждёт от меня? Я сделал судорожное движение, словно пытаясь схватить улетающий воздушный шар, и тут понял, что Николай смотрел не на меня. Разумеется, он знал о моём присутствии, но всё его внимание было сосредоточено на Вите – на Витьке Зубове, который только что спросил меня “Пожалуй, это надо отметить, как ты думаешь?” и теперь со снисходительной вальяжностью победителя ждал моей реакции. Страшен показался мне этот взгляд, столько в нём было презрения и холодной насмешливости. Тронув Витю рукой, я молча указал ему на Смольянинова. Но не успел Витя обернуться, как тот уже исчез, буквально испарился за спинами столпившихся.

– Что, что такое? – недоумённо спросил игрок, всматриваясь в моё побледневшее лицо.

Ничего не ответив, я вскочил из-за стола и начал протискиваться сквозь толпу. “Эй, да что с вами случилось?” – спросил Игорь, пытаясь меня задержать, но я досадливо отмахнулся от него. Николай быстро шёл через зал в сторону выхода. Я хотел было крикнуть, чтобы он остановился, но передумал и ринулся вслед за ним. В тот самый момент, когда Смольянинов подошёл к двери, я был уже на полпути и, конечно, сумел бы его в конце концов догнать, если бы звонкий голос, донёсшийся из-за стола для игры в сик-бо, меня не остановил:

– Не спеши так, дорогой! Это бесполезно. Он не станет с тобой говорить.

Я остановился. Маргарита, сидевшая в небрежной позе в игровом кресле, улыбалась мне издалека. Я рванулся было дальше, но она снова закричала на весь зал:

– Даже и не думай! Момент совершенно неподходящий. Лучше иди сюда, дорогой.

Я почувствовал, как взоры всех находившихся в казино сосредоточились на мне. Правильнее всего было бы не обращать на неё внимания и последовать за Николаем. Маргарита не значила для меня ничего, не могла значить, она не имела надо мной теперь никакой власти, и всё же… и всё же я послушно развернулся и направился к её столу.

– Вот так-то лучше, – со снисходительным одобрением кивнула она, когда я подошёл. – Ты мог всё испортить.

– Что испортить? – спросил я нахмуренно.

– А о чём ты собирался с ним говорить? – усмехнулась она.

– Не знаю… Разве это важно?

– Разумеется, дорогой, важнее всего. В Париже я совершила ошибку – не повторяй её здесь. Когда Николай захочет, он сам тебя найдёт.

– Да разве он не нашёл меня здесь?

– Ну вот, скажешь тоже. Вовсе не тебя он тут искал.

– Что ж, просто так зашёл в казино?

Она внимательно изучала моё лицо.

– Почему бы и нет? Ты ведь зашёл просто так.

– Меня привёл твой знакомый Игорь, – неприязненно ответил я. – Вот и он, лёгок на помине.

Действительно, бритая голова Игоря возникла у стола.

– Маргарита, какой приятный сюрприз, – приветствовал он её. – Ты сегодня играешь?

– Как видишь, – сухо подтвердила она. – Совсем немного, на интерес. А вы всё пьёте?

– Некоторые из нас. Но твой журналист держится молодцом, ни к рулетке, ни к рюмке не приложился.

Маргарита снова усмехнулась.

– Узнаю Сашу, – заметила она. – Дорогой, ты не хочешь составить мне компанию и посмотреть, как я играю?

Я хотел ответить решительным отказом, но в этот момент к нам подскочил Владимир Венедиктович, уже изрядно навеселе.

– Маргарита Николаевна, – заискивающе залебезил он, – не нуждаетесь ли в профессиональном совете? Сик-бо – игра неоднозначная и со своими подводными камнями, так что если хотите…

– Отстань, Вова, – с досадой отмахнулась она. – Ты хорошо знаешь, что, когда я играю, я играю сама. Иди назад в бар.

Профессиональный игрок воздел руки к потолку и в притворном экстазе закатил глаза.

– Как пожелаете, Маргарита Николаевна, всё, как вы пожелаете! Сами – так сами.

И он удалился, шагая размеренно, как автомат. В это время мимо пронесли мешок с Витиными фишками, сам он шёл следом с видом нализавшегося сливок кота. Нас он даже не заметил.

– Какой он нынче павлин, – рассмеялась Маргарита. – А обычно тише воды и весь такой жалкий. Когда встречаемся на улице, вечно пялится на меня. Но в том и прелесть казино, что даже из такого заморыша оно может сделать калифа.

– Калифа на час, – вставил Игорь.

– Они знакомы с Николаем? – спросил я, вспомнив странную сцену у рулетки.

Маргарита пожала плечами.

– Понятия не имею. Не вижу, что у них может быть общего. Да и нет мне дела до связей Смольянинова.

– Значит, это и правда был он? – задумчиво проговорил Игорь. – То-то мне показалось, что лицо уж больно знакомое.

Я повернулся к нему.

– Вы его здесь уже встречали?

– Нет, сегодня в первый раз. Он ведь действительно спас человека на реке?

– Действительно, – ровным тоном ответил я.

– Да, помню, много было шума. Но сейчас о нём подзабыли: всё проходит, все дороги заметает.

– Итак, дорогой, ты остаёшься со мной? – нетерпеливо спросила Маргарита.

Я почувствовал полное безразличие. Мне некуда было идти. Дома меня ждал незаконченный рассказ, который я не мог завершить. Почему бы и не посидеть теперь здесь с этой неизбывной женщиной? Я устало опустился на стул. Игорь заметил в конце зала Витю, который держал в руках толстую пачку денег и озирался по сторонам с видом человека, не знающего что делать с нежданно привалившим счастьем, и подмигнул нам.

– Пойду уговорю вашего приятеля заглянуть к нам выпить. Он должен теперь проставиться – этакое везение. Заходите, если станет скучно.

И он устремился к Вите. Маргарита насмешливо следила, как быстро он взял счастливчика в оборот и уже через минуту увёл его в бар.

– Итак, – обратилась она ко мне, – полагаю, в кости ты никогда не играл?

– Я вообще не игрок, – нехотя проговорил я.

– Да, несомненно. Я, впрочем, тоже. Нет у меня необходимого азарта. Но иногда побросать кубики приятно.

Я сел рядом с ней. Крупье за этим столом был приятной наружности седовласый мужчина лет пятидесяти.

– Вова бы заявил, что я играю непозволительно бессистемно, – сухо заметила Маргарита. – И был бы, конечно, прав: где уж мне тягаться с его хитроумными расчётами. У меня всё просто: я всегда ставлю на своё любимое число.

– Шестёрку? – вяло спросил я.

Она чуть удивлённо взглянула на меня.

– Именно. Как ты догадался?

– Не знаю… Это ведь самое большое число на кубике, а ты любишь всё максимальное.

Маргарита хмыкнула.

– Ну хорошо. Я ставлю одну фишку на шестёрку. Выплата один к одному, хотя шансы, разумеется, меньше пятидесяти процентов. Вот три кости. Если хотя бы на одной выпадет шесть, мы выиграли. Две шестёрки – выигрыш утраивается, а выкинем три – получим в двенадцать раз больше. Итак, бросишь для меня?

И она протянула мне гладкие холодные кубики. Я зажал их в кулаке и вопросительно посмотрел на неё.

– Кидать надо вон в тот конец, – кивнула она на дальнее закругление стола, где располагался крупье. – Смотри не перестарайся.
Я потряс кости в руке, примерился и метнул их вперёд. С быстрым трескучим стуком они ударились о бортик, отскочили, повернулись гранями вверх.

– Два, три, пять! – объявил крупье и утащил к себе нашу фишку.

– Не слишком лёгкая у тебя рука, дорогой, – заметила Маргарита. – Что ж, попробуй ещё раз, – и установила две фишки на шестёрку.

Мне не нравилось проигрывать её деньги, и никакого удовольствия от этого однообразного процесса я не испытывал. Тем не менее, примерившись получше, я снова выбросил кости.

– Один, четыре, пять! – выкрикнул крупье – и наши фишки исчезли в цепких объятиях его лопатки.

– Нет, это не дело, – решительно заявила Маргарита. – Ты совершенно нефартовый. Ставлю четыре фишки на шесть. Дай-ка мне сюда кости.

Она отняла у меня кубики, потрясла их быстро, с силой, и чётким, красивым движением, выпростав руку под прямым углом, кинула в борт. Три белых молнии сверкнули над полем, завертелись, рассыпались в разные стороны, замерли.

– Один, шесть, шесть! – раздался голос крупье, в котором мне почудилось торжество. – Поздравляю, Маргарита Николаевна, – и он пододвинул в её сторону двенадцать красиво поблескивавших кружочков.

– Вот видишь, дорогой, всё чертовски просто. Надо лишь верить, что ты выкинешь именно то самое число.

Да, я видел. Она была совершенно спокойна: ни отблеска страсти, ни намёка на волнение.

– Ты когда-нибудь проигрывала? – тихо спросил я.

– Никогда, – ответила Маргарита. – Но я не играю по-крупному. Это всего лишь развлечение. Ну, попробуешь ещё раз? – и она протянула мне кости.

Я сосредоточился, сжал кубики покрепче и сильно выбросил их. Они отразились от борта и, перелетев через край стола, покатились по полу. Крупье невозмутимо следил за ними, и когда они остановились, неизменным голосом произнёс:

– Один, два, два!

– Ты безнадёжен, – вздохнула Маргарита.

– Мне это неинтересно, – признался я.

– Вижу. Тебя привлекают горячие материи. Что ж, лети на огонь, дорогой.

И она плавным жестом отпустила меня от себя.

– Только один вопрос, если позволишь. Этот художник, Евгений, он мне показался… ну… не совсем…

– Голубым, ты хочешь сказать?

Я покраснел.

– Да… то есть…

– Голубой он и есть, – подтвердила Маргарита. – Чудесный мальчик, я его обожаю. Больше всех мне нравится. И рисует замечательно.

С этими словами она повернулась к столу и больше уже не обращала на меня внимания. Кости застучали вновь.
@Юрий_Лудик, привет!
Будет ли продолжение? Я и героев уже представляю себе, и заинтриговал...
 
Последнее редактирование:

Юрий_Лудик

Общительный
@Юрий_Лудик, привет!
Будет ли продолжение? Я и героев уже представляю себе, и заинтриговал...
Привет, шелковая!


А. Глава шестая. Главка 7


Я вернулся в бар как раз в тот момент, когда Вите наливали уже третью рюмку коньяка. Вся компания расположилась в дальнем углу, за самым большим столом, и вела себя крайне шумно. Другие посетители посматривали на них с неодобрением. Массовик-затейник громким некрасивым голосом уговаривал Витю пить залпом и до дна. Сам он уже с трудом держался на ногах, но говорил по-прежнему связно и со злой иронией.

– Такая удача раз в жизни бьёт по голове, – патетически восклицал он. – И не опрокинуть стакан за неё было бы свинской неблагодарностью.

– Я не уверен, что мне стоит… – мямлил Витя.

– Глупости! Мужик ты или нет?

Витя набрал в лёгкие побольше воздуху и разом проглотил коньяк. Лицо его сильно раскраснелось.

– Вот это я уважаю, – заявил Ваня, хлопая счастливца по плечу. – Глотнул как обрезал.

– Идите к нам, голубчик Александр Вадимович, – позвал меня Даня, махая отяжелевшей рукой. – Не стойте там одиноким волком.

Игорь, совсем ничего не пивший и лишь только наблюдавший за остальными, уступил мне место с краю. Сам он встал рядом за стойку и уже не принимал никакого участия в становившемся всё более сумбурным разговоре.

– Вот так-то лучше, – одобрил Даня, тяжело дыша на меня винными парами. – Вы всё ещё не хотите чего-нибудь глотнуть?

Я тупо посмотрел на него, соображая, чего он от меня хочет. Глазки его сузились до узеньких щёлочек, в которых мутно поблескивали зрачки. Я ощутил апатию и тихо сказал:

– Не откажусь.

– Наш человек! – закричал массовик-затейник, с размаху ударив кулаком по столу. – Налейте ему, эй, бармен, сюда!

Бармен, рассчитывавший, видимо, на хорошие чаевые, появился незамедлительно, и передо мной возникла бутылка красного вина. Некоторое время я с удивлением рассматривал её.

– Вино не создано, чтобы на него смотреть, – спокойно заметил Владимир Венедиктович, который, хоть и выпил уже порядочно, почти не опьянел. – Дайте я вам помогу, – и он ловким рассчитанным движением выкрутил пробку откуда-то взявшимся штопором. – Умение пить дано далеко не каждому. Позвольте мне, – и он твёрдой рукой наполнил мой бокал, направляя струю по хорошо различимой спирали.

Я почувствовал досаду от его мастерства. Открытие винных бутылок – занятие совсем не по моей части, и открываю я их из рук вон плохо. Обидно было видеть, что кто-то может делать это с такой лёгкостью.

– Пожалуйте, – Владимир Венедиктович протянул мне полный бокал.

Я принял его осторожно, боясь расплескать. Ваня поднял высоко вверх свою рюмку с водкой и провозгласил:

– Так выпьем же за удачу! Пусть она всегда будет привязана к нашему седлу!

И он залпом опрокинул рюмку. Витя, которому налили по новой, последовал за ним и вылил в себя ещё одну порцию коньяку. Художник с презрительной усмешкой потягивал ром и смотрел мрачно. Я пригубил вино. Оно было терпким и обжигало, но вкус мне понравился.

– Вас ведь Виктором зовут, голубчик? – обратился Даня к игроку.

– Да… только… всегда звали Витькой, – несвязно ответил тот.

– Это всё равно, то есть почти всё равно. Скажите – давно хотел спросить – что вы ощущаете, когда все ваши деньги стоят на шансе, а крупье запускает шарик? Я сам никогда так крупно не играл, боюсь, трусоват малость, чтобы так рисковать. Но интересно страсть, какие чувства в такой момент владеют.

– Да, действительно интересно, – подтвердил Евгений, пододвигаясь ближе.

Витя смутился и опустил голову.

– Я не знаю… – забормотал он. – Из меня плохой рассказчик… Да и потом, разве можно об этом рассказать?

– А вы попробуйте, – сказал Владимир Венедиктович. – Это даже и мне любопытно.

– Давай, парень, не тушуйся! – подбодрил Ваня, успевший хлопнуть ещё одну водку. – Глядишь, войдёшь в анналы, будут о тебе в учебниках писать.

Витя даже покраснел от удовольствия, мягкая, безвольная улыбка, та самая улыбка, что не давала покоя моему возбуждённому воображению, заиграла на его губах. Алкоголь уже определённо оказывал своё воздействие, и долго упрашивать игрока не пришлось.

– Что ж, если попытаться это объяснить… Да знаете, не объяснишь вот так, чтобы стало понятно, потому что очень уж… очень уж странные ощущения получаются.

– А вы своими словами, так даже лучше, – вставил Владимир Венедиктович.

– Да, понимаете, я ведь раньше не играл. Вообще. Я рулеткой только в последнее время увлёкся. И страшно, надо сказать, увлёкся… прямо всего захватило. Раньше я акции всё больше покупал. Но это довольно скучно. Иногда ждёшь по несколько недель, когда можно продать с прибылью. Правда, чаще прибыли не было… Не везло мне, видимо, или нюха на эти дела нет. Старался следовать советам бывалых трейдеров, но в основном мимо…

– Акции – полная ерунда, – безапелляционно заявил художник. – Нужно обладать информацией, а без информации даже и пытаться не стоит.

– Ладно тебе, нашёлся специалист, – осадил его Ваня. – Ты как будто покупал какие-нибудь акции. Мазюкаешь – так и мазюкай себе на здоровье. Дай человеку рассказать!

– Так вот, – продолжал Витя, даже и не обративший внимания на эти пререкания, – с акциями я развязался… Потом были скачки… но совсем недолго. На них мне совсем не фартило, а вот со спортом было получше. Иногда угадывал очень много, а потом… потом всё уходило. Не умею сдерживаться и вовремя остановиться, настоящая беда с этим. Но игра с букмекерами кое-что мне дала, некоторые… наработки, если можно так сказать.

– Знаем мы эти наработки, – хмыкнул Евгений. – Кто только их не… нарабатывал.

Я посмотрел на него с неприязнью. Теперь, когда Маргарита подтвердила мои подозрения, он стал мне как-то особенно не нравится. Я ни в коем случае не гомофоб или что-то подобное, но от таких людей предпочитаю всё же держаться подальше. Уж не знаю, что там особенного Маргарита в нём нашла. Смазливый, конечно, только какой женщинам от того прок?

– Я бы тут возразил, – сухо заметил Владимир Венедиктович, потирая лоб. –Некоторые наработки бывают очень даже оригинальны. И ваша, Виктор… простите, не знаю отчества… система, которую вы поначалу применяли, достаточно интересна.

– Спасибо, – смутился Витя (язык у него уже начал заплетаться), – это моя… моя гордость. Всё основано на методе случайной… выборки. Но потом… не знаю, поймёте ли вы, но потом это становится неинтересно, то есть… не так будоражит. Когда стабильно выигрываешь, становится как-то неуютно. И поэтому начинаешь ставить не по системе. И это даёт удивительные ощущения… потрясающие! Я никогда прежде ничего подобного не испытывал. Когда шарик начинает крутиться… нет сил на него смотреть. Действительно, в буквальном смысле нет сил. Сердце замирает… стучит еле-еле, так что почти и не слышно. И в голове такая тяжесть, словно обручем сдавили. А шарик всё вертится, всё скребётся, и держишься из последних сил, чтобы не закричать от напряжения… И всё отводишь взгляд в сторону, но чувствуешь – это непременно – что весь ты привязан к этому крошечному кусочку металла, привязан накрепко… намертво. Тысячью нитей привязан, и все они дёргаются… одновременно дёргаются. И когда он наконец падает в ячейку, это как удар грома, всё сжимается до атома, весь мир. А потом – или катастрофа, или триумф. Тут уж другого не дано, да и не надо. И… какие уж там системы? – закончил он вяло и залпом выпил очередную рюмку.

Все молчали. Даня тяжело мотал головой из стороны в сторону. Владимир Венедиктович хмурился.

– А по-моему, – заметил спустя какое-то время художник, – к ставкам надо относиться легко. Это всего лишь игра, и, если так привязываться… к шарику, ни к чему хорошему не придёшь.

Никто не отреагировал на его слова. Массовик-затейник, нагрузившийся уже сверх меры, был сильно мрачен. Я посмотрел на бутылку, стоявшую передо мной, и с удивлением обнаружил, что она уже почти пуста. Я и не помнил, когда успел её опорожнить.

– Вот и вся история, – заговорил вдруг снова Витя, да так неожиданно, что кое-кто вздрогнул. – Не знаю, что мне теперь делать со всеми этими деньгами. Не с руки такая сумма… и всё равно я её проиграю.

– Лучше уж пропить, – злобно вставил Ваня.

Я почувствовал, как кто-то трогает меня за плечо. Я обернулся – лицо Игоря близко склонилось ко мне.

– Хотите, подвезу вас до дома? – тихо спросил он.

– А вы… вы уезжаете?

– Да. У меня с раннего утра работа, в отличие от большинства здесь, – он кивнул на остальную компанию. – И у вас, полагаю, тоже.

Я напряг память, пытаясь сообразить, нужно ли мне куда-либо утром. Да, разумеется, – планёрка. В половине десятого. Или в десять? Какая, в конце концов, разница?

– Да, работа, – подтвердил я наконец. – Но мне не хотелось бы вас напрягать…

– Пустяки, – прервал он. – Вы ведь на востоке живёте?

– На востоке… А вы откуда узнали?

– Догадался, – коротко ответил Игорь. – Господа, – обратился он к остальным, – мы с Александром Вадимовичем хотели бы пожелать вам всего наилучшего. Труба зовёт нас в путь.

Раздался гул недовольных голосов.

– Ничего не поделаешь, – пожал плечами Игорь. – Один мой совет вам, – обратился он к Вите, который сидел, опёршись локтями на стол. – Не покупайте сегодня больше фишки. Насладитесь моментом. Оно того стоит.

С этими словами он взял меня под руку, провёл через бар и игровой зал, и вскоре двери дворца развлечений беззвучно закрылись за нами.
 

Юрий_Лудик

Общительный
А. Глава седьмая. Главка 1


Будильник звонил не умолкая, настырный, дребезжащий его звук больно отдавался в мозгу, забирался в самые укромные уголки, заполнял собою весь мир. Я выпростал руку из-под натянутого по самую макушку одеяла и попытался вслепую нащупать заветную кнопку, но ничего не выходило. В такие моменты будильник подобен ящерице: он ловко и с неизменным успехом ускользает от вас. Пришлось откинуть одеяло, после чего я обнаружил, что напрасно искал моего мучителя на тумбочке – уже ослабший, он всё ещё выводил свои трели где-то под кроватью. Превозмогая нудную головную боль, я перегнулся вниз и только теперь смог наконец остановить его излияния.

Чувствовал я себя отвратительно. Вчерашняя бутылка вина, столь незаметно опустевшая, давила на череп изнутри. Мне никогда раньше не доводилось испытывать похмелья, по крайней мере, в такой суровой форме. Желудок взбунтовался, меня тошнило, перед глазами плыли разноцветные круги. Кое-как встав с постели, я доковылял до ванной и с размаху подставил голову под струю холодной воды. Стало немного легче, но вода попала в уши, и их заложило. Прыгая на одной ноге и кляня всё на свете, я поскользнулся на мокром полу и едва не разбил себе лоб о край ванны. Это происшествие меня окончательно отрезвило.

Внутри жгло так, словно по пищеводу провели наждачной бумагой, и я выпил, наверное, целый литр воды, прежде чем пришёл в некоторое подобие кондиции. Времени было уже много, позавтракать не получалось, да и есть я совсем не хотел. Наскоро побрившись и надушившись, я нацепил первые попавшиеся под руку вещи и спешно выбежал из дому.

Я торопился вовсе не на планёрку – в конце концов, она меня мало интересовала, тем более что мне приходилось идти туда с пустыми руками. Куда сильнее жгли меня чистые листы, разложенные на столе в ожидании. Визит в редакцию был досадной и неприятной задержкой на этом пути. Мысленно я уже был в Лавке древностей и рассматривал мельчайшие подробности запавшей в мою душу композиции. Сегодня я закончу рассказ – в этом можно было быть уверенным. Предчувствие будущего триумфа согревало меня. Именно триумфа: ни на что меньшее я не был согласен. И если ради этого нужно выдержать головомойку в исполнении Крепилова – почему бы и нет? Я не придавал значения таким мелочам.

Планёрки всегда проходили примерно по одному сценарию. Сначала обсуждался уже готовый материал, который подвергался потом редакторской правке, чаще всего весьма незначительной, затем переходили к тому, что необходимо было доделать. Сегодня, однако, Крепилов был особенно в плохом расположении духа. Я понял это как только вошёл в наш конференц-зал – небольшое вечно зашторенное помещение рядом с кабинетом редактора. Почти все уже собрались, однако вместо обычного в таких случаях невнятного гула голосов стояла тяжёлая тишина. Я занял место рядом с Лерой, которая посмотрела на меня как-то странно и даже не кивнула в качестве приветствия.

– Что это все сегодня такие? – спросил я её полушёпотом.

Она пожала плечами.

– Будто ты не знаешь. Ждём разноса.

– Разноса? И по какому поводу?

Лера удивлённо покосилась на меня.

– Да как же, ты разве не слышал?

– Получается, что не слышал.

– Вчера сюда нагрянул Плешин, собственной персоной.

Это действительно была удивительная новость.

– Да ты… уверена?

– Ещё бы я была не уверена, думаешь, я в лицо твоего… зятя не знаю?

– Он мне вовсе не зять и…

Лера только отмахнулась.

– Короче говоря, пришёл он сюда в полдень, в самый разгар, и заперся в редакторском кабинете. Уж не знаю, о чём они там перетирали, но длилось это всё не меньше часа. Потрясающее, неслыханное дело! А потом у Петра Николаевича весь день было ужасное настроение, так что хоть стой хоть падай. Думаю, сегодня влетит всем, но Лёне… Лёне особенно, – и она мило улыбнулась сидевшему напротив Червенко.

Лёня сидел мрачнее тучи и нервно кусал губы. Шарообразная шевелюра его как-то сникла, опала. Я с трудом подавил охватившее меня чувство злорадства. В конце концов, неизвестно, кому из нас достанется больше. Другое дело, что сам я не придавал значения неприятностям, которые мог причинить мне главный редактор, а вот для Червенко многое решалось уже сейчас. Другой вопрос встал теперь во главу угла: о чём именно приходил говорить Плешин? Ход с его стороны был неожиданный. Вряд ли причиной послужило злосчастное интервью в театре – поле боя там осталось за ним, ему ни к чему было добиваться чего-то ещё. Лёня был для Плешина слишком мелкой сошкой. Нет, дело тут определённо во мне. Но чего ещё хочет от меня Плешин и почему решил действовать в обход? Я терялся в догадках. К тому же у меня разболелась голова, и думать было мучительно трудно.

Тихий шелест голосов внезапно затих – Крепилов появился на пороге конференц-зала. Мне показалось, что с момента нашей последней встречи он постарел на несколько лет. Линия его плеч, всегда завидно ровная, поколебалась, нарушив свою прямоту. Двухдневная небритость, придававшая ему обычно импозантно-небрежный вид, теперь смотрелась как-то уныло. Он вошёл решительным, быстрым шагом, но, остановившись у дверей, словно забыл, для чего он здесь оказался. Все выжидательно молчали. Обведя собрание рассеянным взглядом, Крепилов встряхнулся, насупился, прошёл к своему месту во главе стола, и опустился в председательское кресло с такой же, как и в его кабинете, высокой горбатой спинкой.

Тишина стояла удивительная. Откашлявшись, главный редактор ещё раз оглядел всех присутствовавших, на этот раз куда более внимательно, и взял слово:

– Давайте начинать… кхм… У нас сегодня один очень важный... очень принципиальный вопрос на рассмотрении. Дело, как вы знаете, в предстоящих выборах. Мы долгое время находились в оппозиции – я бы так определил эту ситуацию… не то чтобы в буквальном смысле, но расследование, которое проводил Александр Вадимович, поставило нас в некотором роде… на противоположный край. Так было, это нужно признать, однако… кхм… обстоятельства изменились. Думаю, все вы в курсе вчерашнего визита уважаемого… кандидата в нашу редакцию. Я не вправе передавать детали нашей с ним беседы – это совершенно ни к чему – и хочу лишь заметить, что она имела определённые последствия… – Здесь Крепилов сделал многозначительную паузу и с присвистом отпил воды из приготовленного стакана. – Если говорить кратко и по существу… кхм… Сергей Сергеевич предложил нам план расширения.

Все были несколько ошарашены. Повисла недоумённая тишина.

– Какого рода расширение вы имеете в виду? – спросил, поигрывая маленьким серебристым напёрстком Глеб Пестров, ведущий светской хроники, до неприятности красивый мужчина лет тридцати, чрезвычайно высоко себя ценивший.

– Вопрос многогранный, Глебушка, и ответить на него не так просто, как, возможно, тебе представляется. Тут… кхм… планы весьма пространные и в некотором отношении – для наших масштабов – грандиозные. Сергей Сергеевич намекнул, что мы вполне можем стать монополистами… то есть занять ту нишу, которую в данный момент занимают другие… субъекты. Речь может даже идти о создании собственного издательского дома с целым набором периодики.

– Да не может быть, что он это всерьёз! – вырвалось у Леры.

Крепилов повернулся к ней, прищурился, потёр щетинистый подбородок.

– Я могу понять твой скептицизм, Ника, – с расстановкой произнёс он, по привычке используя Лерин псевдоним, – и, конечно… кхм… мне и самому поначалу показалось всё это сомнительным… Однако Сергей Сергеевич заверил меня, что при необходимости сможет дать любого рода гарантии, в том числе в письменном виде, и вообще… он готов сотрудничать на самых серьёзных основаниях.

– И что же мы… то есть, правильнее будет сказать – что же вы должны дать ему взамен? – спросил Пестров, по-прежнему не отрывавший взора от своего напёрстка.

Главный редактор поморщился, фраппированный такой прямотой вопроса.

– Речь вовсе не идёт о каком-то… кхм… обмене, как ты изволил неаккуратно выразиться, – возразил он. – Между нами и Сергеем Сергеевичем были… м-м… определённые недоразумения, связанные с позицией нашего издания и фактом журналистского расследования. Но, как и любые другие недоразумения, они поправимы, и это мы также обсудили.

– То есть вы хотите всё замять? – резко спросил я. Голова разболелась пуще прежнего, перед глазами у меня шли жёлтые круги.

Крепилов повернулся ко мне.

– Позвольте напомнить вам, Александр Вадимович, – вкрадчиво начал он, – что вы взяли самоотвод. Самый настоящий, недвусмысленный, и… кхм… ни о каком желании замять мы не говорим. Сергей Сергеевич предложил опубликовать в следующем номере интервью с ним, где все вопросы, в том числе… м… не слишком удобные получают свои ответы.

При этих словах Лёня приосанился и окинул всех присутствующих победоносным взором.

– Поэтому, – продолжал Крепилов, – он настоятельно просил вас, Александр Вадимович, встретиться с ним завтра и взять у него это интервью.

Мне никогда не приходилось видеть столь быстрой перемены, которая в этот момент произошла с Лёниным лицом. Снисходительная улыбка застыла, не успев как следует расцвести, брови поднялись домиками, он раскрыл рот, но сумел произнести только очень слабое, почти неслышное “Но как же…”

– Вот это номер, – непроизвольно сказала Лера, прицокнув языком.

Я почти не был удивлён. Ещё только узнав о визите Плешина, я ожидал чего-то подобного. Игра началась четвёртого дня, и всё происходившее было лишь очередным её раундом. Торопиться не следовало.

– А вам не кажется, Пётр Николаевич, – небрежно и в то же время с расстановкой начал Пестров, – что какой бы важной птицей ни был наш драгоценный господин кандидат и какие бы золотые горы он нам ни сулил, он не вправе распоряжаться в нашей редакции и решать, кому и когда брать у него интервью?

– Тем более что интервью уже существует… существует! – выкрикнул наконец Лёня, воинственно надвигая свою шевелюру на Крепилова.

Редактор, однако, не обратил на эту эскападу ни малейшего внимания и деловито зашуршал, отвечая на вопрос Глеба:

– Сергей Сергеевич вовсе никем не распоряжается. Он лишь высказал пожелание, что… кхм… вполне естественно для объекта интервью. И, разумеется, Александр Вадимович волен сам решать, если он откажется… я восприму это как должное.

Здесь он сделал паузу, позволив всем взорам снова устремиться в моём направлении. Я постарался их не заметить, в то же время мучительно подыскивая ответ. Чего они от меня ждут? Какого неосторожного хода? Проще всего было бы придерживаться уже выбранной позиции. В конце концов, я вовсе не обязан идти на поводу у Плешина и…

– Я согласен, – громко и равнодушно прозвучал мой голос в установившейся тишине. – Я возьму интервью.

Крепилов удовлетворённо кивнул. Всеобщее облегчение было хорошо заметно.

– Но позвольте… позвольте! – снова закричал Лёня, вне себя от злости. – Как это можно? Интервью, которое я взял…

– Интервью, которое ты взял, Леонид, мы не сможем использовать, – сухо отрезал редактор. – И дело даже не в том, что Сергей Сергеевич был решительно против этого и особенно отметил… кхм… неприемлемую форму, в которой были заданы… некоторые вопросы. Дело в том, что я сам не дам ему ход, потому как ты… кхм… действовал без должных указаний, на свой страх и риск…

– Да разве не так и нужно действовать? – воскликнул Лёня, уже не владевший собой. – Разве не в этом соль? Настоящий журналист именно так и поступает, это… это… это как инстинкт, только он и ведёт к успеху, прочь из… болота посредственности.

– Если ты думаешь, что твои заявления что-нибудь изменят…

– Не думаю я ничего! Плевал я на ваши правила и запреты. Ноги моей больше в этой шарашке не будет! Тоже мне, возомнили о себе невесть что. Да меня в столице с радостью примут в любое издание. Вот вы все увидите! – и с этими словами он вылетел вон, растрёпанный, красный, совершенно вне себя.

– Однако… характер! – лениво заметил Глеб, не отрываясь от своего напёрстка.

Крепилов выдержал необходимую паузу, потёр щетину и спокойно произнёс:

– Надеюсь, эта выходка никого особенно не затронула. А раз так, давайте приступим к другим вопросам…
 
Сверху